Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

В первый год моей лагерной жизни мать забрала меня на пересменку, и я успела хоть день-другой побыть дома. А вот на следующий год она отправила меня в лагерь на все три смены  и ни разу не взяла меня домой на пересменку. Три месяца я была среди чужих людей, без особого внимания с их стороны, потому что отряды были большими, человек по двадцать пять, и воспитателям просто некогда было возиться с каждым в отдельности. А я была самая младшая в самом младшем 6-ом отряде. Меньше меня была только одна девчушка, дочка или внучка кого-то из персонала.

Самым неприятным для меня моментом  была минута, когда звучал утренний горн, и надо было вскакивать и бежать на утреннюю зарядку во двор. По утрам часто бывало прохладно, но мы должны были выбегать на площадку в майке и трусиках и под команду физкультурника выполнять упражнения. Как же я всё это ненавидела и ненавижу до сих пор мне кажется, что резкое пробуждение и резкое вставание с постели очень вредно для человека, в том числе и для детей.  Но ведь из нас всех тогда воспитывали маленьких солдатиков для службы великому государству  и о наших индивидуальных особенностях никто не заботился. «Будь готов! - Всегда готов!» - вот такой был наш девиз.

Я не могу сказать, что я очень скучала в лагере или что кто-то ко мне плохо относился. Нет, у меня были подружки, кроме того, в то время охотно пыталась бегать, прыгать, делать «берёзку» - дома я никогда этим не занималась. Мне очень хотелось танцевать, но я была мала ростом, и в одной паре меня заменили девочкой повыше, Я её сразу возненавидела и говорила, что у неё глаза, как у белуги.

Зато меня приводила в совершенное восхищение другая девочка – беленькая, голубоглазая, кудрявая, тоненькая – прямо Снегурочка. У неё была одна бесценная драгоценность – ожерелье из бусинок, сделанных из смятой фольги и нанизанных на обычную нитку. Оно так ладно сидело на её хорошенькой шейке! Я мечтала быть такой, как она, и носить такое же ожерелье. Не сбылось.

Была ещё одна девочка, которая вызывала всеобщее восхищение, звали её Наташа Чередниченко. У неё был изумительный голосок, и на наших самодеятельных концертах она пела «Санта Лючию» и другие красивые песни. Вот ей я не завидовала: петь-то сама для себя я могла сколько угодно. То, что у меня не было никакого слуха, меня нисколько не смущало. Слова я запоминала быстро, а мелодия для меня не имела большого значения.

Там же, в лагере я услышала песню, которую пытались петь наши мальчики, но им не удавалось её вытянуть как следует:

«Бескозырка, я тебя надеваю,
Как носили герои, чуть-чуть набекрень».

Называлась эта песня «Бескозырка», и я её потом никогда и нигде не слыхала. Нашей отрядной песней была «Походная песня»:

«Чайка крыльями машет, за собой нас зовёт.
Пионеры, друзья и товарищи наши собираются в новый поход»

В лагере были мальчики и девочки в возрасте от семи до четырнадцати лет. Естественно, в старших отрядах вспыхивали романы, а мы, ребятня, с интересом за ними наблюдали и слегка завидовали красивым старшим девочкам, которым их поклонники вылавливали из реки водяные лилии, а девочки делали из них себе ожерелья, надламывая стебель то в одну, то в другую сторону.

Модным словечком в то время в лагере было выражение «какая дикость!» Если кто-то одевался не так или выражался не так, мы пожимали плечами, переглядывались и произносили: «Какая дикость!»

Мы, малышня, обожали  по вечерам ходить на танцы, хотя взрослые и ребята постарше прогоняли нас оттуда спать. Танцевали под баян, и танцы были не простые – па-де-катр, па-д-эспань, вальс, полька. Танцевали ли танго или фокстрот, я не помню. Нас никто специально этим танцам не учил, мы просто смотрели, как танцуют старшие, и повторяли их движения. И ничего, получалось.

Вообще я всю жизнь ненавидела звуки гармошки, аккордеона, баяна, и это было связано с праздниками, на которых взрослые напивались, забывали о нас, детях, и лично на меня под звуки пьяной гармони или аккордеона – неважно, играли ли они грустную или весёлую мелодию – наваливалась такая тоска и чувство такой заброшенности, что и  сказать не могу. Однако наш лагерный баянист у меня никогда таких чувств не вызывал.

Кормили нас хорошо, воздух был свежий, режим в лагере соблюдался, развлечений было много, и всё было бы хорошо, если бы я не была такая маленькая. Я растеряла все ленты, которые вечером полагалось намочить и намотать на круглую металлическую спинку кровати, чтобы они за ночь выгладились. Сама я косички заплетать не умела, иногда меня причёсывали девочки из старших отрядов, но по большей части я носилась с распущенными патлами – прямо как «дикая Бара» (был тогда такой фильм, он так и назывался «Дикая Бара»). Я протоптала подошвы своих сандаликов так, что подушечки ног под пальцами касались голой земли – меня кололи камушки, иголки от ёлок и сосен, иногда в сандалии заливалась вода из дождевых луж. Других сандалий у меня не было. Удивительно ещё, как это я не набралась вшей: баня у нас была раз в месяц, просто помыть голову под рукомойником я  не догадывалась, а при этом мы купались в реке, в которой перед этим купались коровы.

Наши вещички лежали в чемоданах, а чемоданы были сложены в отдельной комнате под замком. Проникнуть туда можно было только при помощи взрослой тётеньки, у которой был ключ от кладовки. Ну, не умела я в свои восемь лет найти в лагере эту тётеньку и попросить её открыть кладовку, выдать мой чемодан и подождать, пока я возьму оттуда своё барахлишко. Таким образом, многие вещи, которые дала мне с собой в лагерь мать, лежали в чемодане без дела, а остальные были порваны, испачканы или потеряны. Один только раз, помню, кто-то из взрослых догадался после бани достать из моего чемоданчика мою прекрасную белую матроску с юбочкой в складочку. Я случайно оказалась помыта, одета и причёсана. В таком прекрасном виде меня увидел один из пионервожатых, очень симпатичный молодой  человек, который у нас, малолеток, пользовался большим успехом. Он взял меня на руки, посадил себе на плечо и сказал: «Какая красавица! А глаза! А ресницы какие длинные!» Я так загордилась, мне жаль только было, что девочки из моего отряда этого не видели и не слышали.

Конечно, матроску свою я быстро извозила, мать потом её с трудом отстирала. Когда же мне надо было принарядиться ради большого лагерного костра или похода к памятнику генерала Доватора, мне выдали чью-то чужую белую кофту, которая была мне велика, и чужую панамку. В таком виде я и запечатлена на фотографиях, сделанных в лагере.

***

Наконец-то закончилось это бесконечное лагерное лето, и я вернулась домой. Автобус подвёз нас к зданию министерства, то ли построенному Корбюзье, то ли в стиле Корбюзье. Больше всего мне там нравился лифт. Собственно говоря, их там было два, а интересны они были тем, что у них не было дверей, и шли они медленно, как эскалатор. При этом они представляли собой ленту из кабин, в которые можно было входить прямо на ходу, так же как и выходить. Я наловчилась впрыгивать в них, доезжала до самого верхнего этажа, потом ещё выше, до поворотного круга. Я была в кабине одна, поворотный круг скрипел, было темновато и жутковато. Тут кабина разворачивалась, и лифт начинал спускаться вниз. Ещё мне нравились длинные коридоры, где на полу лежали линолеумные дорожки. Мне нравилось само слово «линолеум», я раньше такого слова не знала.  В отделе у матери я иногда печатала на её машинке, когда она была свободна, или сидела за свободным столом и делала уроки. Иногда мать водила меня в буфет, где мы пили кофе с молоком и ели бутерброды с красной икрой, посыпанной зелёным лучком. В свои восемь лет я спокойно приезжала к матери на работу сама, иногда на метро, иногда на троллейбусе. Несколько раз она даже брала меня на просмотры фильмов. Больше всего мне запомнился фильм «Багдадский вор», я прямо грезила им. Любопытно: в отделе вместе с матерью работала одна симпатичная женщина, я называла её тётя Зоя, и она была товароведом. Почему-то я всё время допытывалась у матери: что такое «товаровед»? Будто чувствовала, что я тоже буду товароведом.

Мать проработала в министерстве не очень долго, года два, наверное. Прошло сокращение, и она попала под него. Так что на следующий год я уже ни в какой лагерь не поехала.

***

В сентябре 1954 года я пошла в первый класс. Пока я была в лагере, мать купила мне форму, портфель, тетради, учебники, пенал, ручки, пёрышки и карандаши. Папа подарил мне  беленькую фаянсовую чернильницу-непроливайку, на которой  была выгравирована надпись: «Таня, учись, не ленись, за пятёрки борись». Я и боролась – целых одиннадцать лет.

У меня есть фотография, сделанная в этот знаменательный день дядей Петей Сохряковым: на площадке перед нашим домом мы стоим втроём – Галка, Надюшка и я. Мы все в форменных платьях, белых фартуках и с большими букетами цветов в руках. Цветы мать купила у нашей соседки тёти Паши Цуриковой, которая выращивала в своём саду изумительные георгины, флоксы, гладиолусы, табак, настурции, астры, мальвы, пионы. Мой букет был едва ли не больше меня самой.

Первое домашнее задание. 1954 г.

Мы все втроём шли в одну школу, только мы с Надюхой – в первый класс, а Галя – во второй. Наша школа  № 374 находилась на Миллионной улице. Это была старая школа, построенная ещё до войны. Ехать до неё надо было на трамвае, всё до того же завода «Красный богатырь» или на одну остановку дальше. Галка попала в нашу школу благодаря тому, что  1954 год стал первым годом, когда мальчики и девочки начали учиться вместе. До этого школы были мужскими и женскими, и первый год Галя училась в женской школе. Наша школа была настолько переполнена, что у нас был класс 1-й «Е». Я училась в 1-м «Д». В классах было по сорок с лишним учеников, и как учителя справлялись с нами, ума не приложу. Нашу учительницу звали Мария Васильевна. Это была уже немолодая женщина, лет 50-60, наверное, очень простой наружности и очень-очень добрая. Я была немного расстроена, потому что мне хотелось, чтобы у меня была молодая и красивая учительница.  Мария Васильевна меня очень любила – ведь я была вполне подготовленной ученицей – и закрывала глаза на моё частое отсутствие. Мне было трудно привыкать к школе: рано вставать, ехать на трамвае, тащить портфель, приходить к определённому времени – ну ничего я этого делать не умела, да и теперь терпеть не могу по утрянке вставать и куда-то тащиться. Вообще, половину первого учебного года я проучилась, благодаря Галке, которая пинками и тычками доводила меня до трамвайной остановки, а потом от трамвая до школы. Выглядело это так: мы выходили из дома и шли по тропинке, протоптанной в снегу. Я шла нога за ногу и всё замедляла ход. Тогда Галка, которая всегда была выше и сильнее меня, совершенно беззлобно, но сильно толкала меня в спину или в шею. Я по инерции пробегала несколько шагов, а потом снова начинала еле плестись. Тогда Галка снова прибегала к своему испытанному методу. Вот так мы и добирались до нашей школы. В раздевалке Галя бросала меня и со всех ног под звонок неслась в свой класс. Я же ковырялась со своими ботиками или калошами, пальтишком и добиралась до своего класса, когда Бог на душу положит. При этом я на Галку никогда не обижалась, а она на меня не сердилась. Просто у нас сложился такой тандем.

Мой первый класс. В середине – Мария Васильевна. Я во втором ряду вторая слева. Саша Самышев – второй справа. Вовка Аникеев – в первом ряду третий справа.

Естественно, моя семейка не была бы моей, если бы не отметила такое торжественное событие, как начало моей школьной жизни, очередным скандалом. Это произошло буквально через несколько дней после первого сентября, скорее всего, в воскресенье. Дед тогда ещё жил с нами, а Геруся с Виталькой и Сашкой, видимо, ушли гулять. Мать принарядила меня в мою новую форму с белым фартуком, приоделась сама, и мы должны были отправиться в гости к её приятельнице тёте Любе, которая жила у Красных ворот. Вот тут-то и началась ругань между дедом и матерью. Дед орал на мать, та отбрёхивалась, а потом дед схватил чугунный утюг и бросился вслед за матерью, которая кубарем скатилась с лестницы. Он сбросил этот утюг с верхнего пролёта прямо ей на голову, но так же виртуозно промахнулся, как промахивался, кидая ножи и вилки в Герусю. Прямо циркач какой-то! Мать пулей вылетела на улицу, мы с ней добежали до угла, увидели, что дед за ней не гонится, и уже спокойным шагом дошли до трамвайной остановки. Когда мы вернулись вечером, довольно поздно, дед уже мирно спал на своей раскладушке.

Уже потом, много позже, я узнала, из-за чего дед так рассвирепел: мать без спросу взяла у него облигации, продала их и деньги взяла себе, то есть, попросту украла. Может быть, этот случай и ускорил наш обмен и разъезд с дедом. Кстати, прожил он в своём полуподвале совсем недолго. Время от времени в Министерство путей сообщения приезжала одна командировочная дама из Киева. Она снимала койку у деда, а потом взяла да и женила его на себе. Звали её Дора Елисеевна, была она типичной хохлушкой: довольно высокой, немного костистой, прекрасной хозяйкой, очень чистоплотной и аккуратной, и, конечно же, она замечательно вкусно готовила. Мы просто диву давались, как быстро она прибрала деда к рукам и привела его в божеский вид. Дед стал носить дома пижамы и читать романы Золя том за томом, и так всё собрание сочинений. Никогда раньше дед никаких пижам не носил и Золя презирал. Но Дора Елисеевна – не мама Женя, у неё не забалуешь. Через год-другой им дали комнату в хорошей квартире и в новом доме – прямо напротив ВДНХ. Мы навестили их там пару раз. Дора Елисеевна принимала нас радушно, но было немного странно видеть такого приглаженного и притихшего Михал Иваныча. И всё же мы были рады, что он под хорошим присмотром.

Я не помню точно, когда дед умер. Если я не ошибаюсь, он умер в 1964 году, когда Геруся была опять на сносях, на этот раз она ждала Ритусю. Поскольку дед был членом КПСС с 1919 года и он имел большой производственный стаж, об его смерти была заметка в газете «Вечерняя Москва». Где он похоронен, я не знаю.

***

Arrectis auribus.
Ушки на макушке.

В мае 1955 года я закончила первый класс и получила свой первый табель со сплошными пятёрками. Следует сказать, что моя учительница Мария Васильевна оказала мне большое снисхождение. Дело в том, что мне никак не давалось чистописание. Все мои тетрадки были усеяны кляксами, пятнами, следами от моих пальцев. Я была  способной, но очень неаккуратной девочкой. Мне до сих пор помнится одна из моих клякс на последней странице тетради по чистописанию. Мало того, что это была чемпионка среди клякс по своей величине: мне удалось ещё размазать её на три строчки вниз, а строчки-то были в тетради для первого класса – там на каждую букву приходилось по три линеечки, так что это была не просто клякса, а настоящая комета. И несмотря на всё это безобразие, мудрая Мария Васильевна поставила мне пятёрку по чистописанию за год, чтобы не портить табель. И этот мой табель попался на глаза моей второй учительнице Светлане Алексеевне, когда мать пришла записывать меня в новую школу на Майском просеке, выстроенную за предыдущую зиму специально для нас. Светлана Алексеевна увидела мой табель со всеми моими пятёрками и сказала: «Эту девочку – ко мне». И вот так я попала во второй класс «Б» школы № 387 к своей самой дорогой и любимой учительнице Светлане Алексеевне Николаевой.

Когда я заканчивала первый класс, ничего этого, конечно, мне не могло быть известно. Предыдущий учебный год показался мне бесконечным. Для меня в нём было много непривычного и огорчительного, но было много и весёлого.

Учиться мне было совсем не трудно, мама Женя прекрасно меня подготовила. Никаких трудностей собственно с учёбой у меня не было. Мне было очень трудно вставать по утрам, у меня болела голова, мне хотелось спать, и меня часто подташнивало. Мать старалась накормить меня  перед школой: жарила яичницу, готовила какао, мазала хлеб маслом. Мне же всё это в рот не лезло, а от сливочного масла почти рвало. Мать злилась на меня, потому что она сама торопилась на работу, и ей надо было выпихнуть меня из дома до своего ухода, а я была копушей и растеряхой. Она орала на меня, я же давилась едой и слезами, и каждое утро превращалось для меня в кошмар. Кстати сказать, не я одна вылетала на улицу с портфелем и в слезах: часто Надюшка Кузина тоже сбегала со своего крыльца с мокрыми глазами. Ей тоже влетало от матери, только скорее за плохие отметки. Мы учились в разных классах, но я знала, что у Надюхи с учёбой дела обстоят плохо, и когда мы закончили второй класс, уже в новой школе, её оставили на второй год. Я же попала в ловушку собственной подготовленности: дома за четвёрки со мной не разговаривали, за тройки  - если такое случалось - били. Я просто была вынуждена бороться за свои пятёрки.

Мой второй класс. Вверху – Светлана Алексеевна. Я – в третьем ряду, третья справа, Валерик Никитенков – во втором ряду сверху, четвёртый справа, Люда Кривич в четвёртом ряду сверху, четвёртая слева, Надюшка Ахметова в нижнем ряду, вторая слева.

Ещё в первом классе произошёл такой случай. Неожиданно посреди какого-то урока в наш класс вошла  учительница из второго класса и попросила Марию Васильевну, чтобы я пошла с ней. Я и удивилась, и немного испугалась. Мы вошли в другой класс, и там я увидела, что у доски стоит Сашка Гладилин, мальчик из нашего дома, сын тёти Васёны. Он всегда-то был какой-то сумрачный и неразговорчивый, а тут уж он выглядел мрачным, как туча. На доске были написаны условия какой-то задачки. Учительница попросила меня решить её, и я быстренько объяснила решение и назвала ответ. При этом я заметила среди сидящих за партами учеников своего ненаглядного Сашу Махалина и возгордилась, что мне удалось так здорово перед ним отличиться, тем более что их учительница принялась укорять Гладилина: «Вот видишь, такая маленькая девочка из первого класса может решить эту задачу, а ты, такой большой, не можешь. Вы же в одном доме живёте, пришёл бы к ней и попросил помочь тебе». Сашка угрюмо молчал, повесив голову. Я же стояла и думала, что ни в жизнь помогать ему не стану, потому что он глупый и противный.

Вообще ко всяческим похвалам я была всегда весьма благосклонна, так как от природы тщеславна (по знаку зодиака я – овен). Тщеславие и заставляло меня постоянно поддерживать марку первой ученицы и отличницы. При этом все недотёпы – несообразительные, неспособные ученики – меня раздражали. Конечно, если бы я училась в какой-нибудь элитной школе, среди тех, чей интеллект был бы равен моему или превосходил его,  это заставило бы меня быть поскромнее или подстегнуло бы меня к соревнованию. Но в те времена не было никаких элитных школ (кроме языковых или математических), и мы учились в классах, где было человек 10-12  отличников и хорошистов, человек 15 с тройками,  человек 10 полных троечников и 2-3 двоечника. Итого, свыше сорока учеников. Естественно, все силы учителей уходили на то, чтобы худо-бедно тянуть этих середнячков и троечников и не дать совсем погибнуть двоечникам. Нам же, более продвинутым и способным ученикам, они не могли уделить ни одной лишней минуты.

В первом классе я приобрела ещё одного верного поклонника. Звали этого мальчика Саша Самышев. В отличие от Вовки Башарина, он необыкновенно смело, на мой взгляд, озвучил своё отношение ко мне. Он сказал громко и ясно в присутствии всего класса: «Жданова – моя жена». Как он не побоялся, что его засмеют?  Но почему-то никто не смеялся, разве что Мария Васильевна. Когда же встал вопрос, с кем он хочет сидеть за одной партой, Саша опять во всеуслышание заявил: «С Таней Ждановой», и нас посадили за одну парту. Боже мой, как мы болтали! Причём инициатором этого бесконечного трёпа был именно он, хотя и я всегда была отменной болтушкой. Через некоторое время мы своей болтовнёй так надоели Марии Васильевне, что она решила нас рассадить. Саша оказался на парте позади меня. Тогда он стал заворачивать свои козявки в бумажки и кидаться ими в девочку, которую посадили со мной, хотя та  была ни в чём не виновата. Саша жил недалеко от школы, в доме, где разместился роддом. Он часто провожал меня до трамвайной остановки, и мы проходили мимо его дома. В таких случаях он говорил: «Пойдём в мою родилку». Раза два я видела Сашину маму, она была вагоновожатой, и на остановке Саша показал мне её в кабине трамвая.  Ну, а на следующий год я пошла в новую школу, и моя «семейная жизнь» была порушена навеки. Больше меня никто так не любил.

Правда, в новой школе в нашем классе было много симпатичных мальчиков, и был среди них такой Рома Жернов, черноглазый мальчишка с очень задорным чубчиком. По слухам, он однажды заявил: «Я влюблён в Ритку Кожухову, Люду Кривич, Аллу Некрашевич, но больше всех мне нравится Танька Жданова». Согласитесь, однако, что быть одной из гарема совсем не то, что быть единственной в чьём-то сердце.   

Видимо, в те времена было во мне нечто, привлекавшее ко мне мальчишечьи сердца; я была маленькая, славненькая и, наверное, кокетливая. Тогда я ещё не была толстушкой и ничем не выделялась среди других девочек. Кроме того, меня уважали за хорошую учёбу и за то, что я не отказывалась объяснить ребятам непонятное. Если они меня о чём-нибудь спрашивали, я с удовольствием им объясняла, и часто мои объяснения им помогали. Однажды произошёл такой случай, который показал, что у меня есть ещё одно важное преимущество, о каком я и не подозревала.

Я возвращалась домой из школы, а за мной шли двое мальчишек. Одним из них был наш двоечник Колька Терентьев, вторым – хулиганистый парень из параллельного класса по фамилии Князев. И вот этот Князев предложил Кольке поколотить меня – просто так, ни за что. Я слышала их разговор и шла, чувствуя, как моё сердце от страха и обиды замирает в груди. Они всерьёз обсуждали проблему, врезать мне или нет, как вдруг Колька сказал: «Не, не надо. Знаешь, как она здорово читает!» И они прошли мимо. Вот так исконное уважение русского человека к печатному слову и к тем, кто им владеет, спасло меня от оскорбительной трёпки.

18