Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

***

Теперь, наверное, самое время перейти к другим моим маленьким родственникам – детям моего двоюродного брата Лёвы.  Пожалуй, Ловуху без его жены Тамары я и не помню. Для меня она была всегда. Однако ещё до неё Ловуха был женат на одной из приятельниц Тинечки, женщине по имени Клавдия, но все её называли Клавушкой. О ней я могу рассказать только со слов моего отца. Он утверждал, что Клавушка была из семьи кагебешников и людей, конечно, партийных. Кажется, её братья работали в КГБ. Судя по фотографиям, она была старше Лёвы и далеко не красавица: такая обычная русская женщина. Отец уверял, что она умная и славная и что Тинечка её уважала и любила. Естественно, не успела Клавушка стать её невесткой, Тинечкино отношение к ней быстро изменилось. Как говорил папа, Тинечка свела Лёву с Клавушкой, она же их и развела. И тогда Лёва нашёл Томусика.

Тамара была молоденькой и хорошенькой.  Её отличительным признаком были восточные черты её лица, хотя волосы у неё вовсе не были тёмными, а глаза были серо-голубыми. Если я не ошибаюсь, она родилась и выросла в Кызыле, в республике Тува, и её отец был тувинец, а мать русская.  Её отца я никогда не видела, мать видела раза два и плохо её помню: невысокая полненькая женщина среднего возраста.  Из-за её восточного разреза глаз и немножко широких скул Ловуха называл Тамару Чингиз-ханом, ласково – Чисиком.  До рождения Танюшки - первой их дочки – Тамара была стройненькой маленькой женщиной. После рождения Танюшки она сильно располнела и больше уже не худела, во всяком случае, до прежних своих размеров.

Старшая дочь моего брата Лёвы Татьяна Львовна Жданова-третья. 1954-1955 г.

У Тамары были маленькие ручки и совершенно крохотные ножки – не больше тридцать третьего размера.  Отец уверял, что Тамара располнела потому, что, когда она кормила Танюшку, та отворачивала нос от ложки с кашей, и тогда Тамара отправляла эту ложку себе в рот. Одну – Танюшке, две – себе, одну – Танюшке, две – себе: вот и растолстела. На самом деле, наверное, причины были другие: характер, наследственность, образ жизни. Кстати, лет в пять Танюшка опомнилась и поняла, что эдак не проживёшь, начала лопать за обе щёки и тоже очень располнела. Мы с ней обе были Танюшки-толстушки, хотя полнота подкралась к нам совершенно с разных сторон  - со стороны наших матерей, которые кровными родственницами вовсе не были. Моя мать всю жизнь была тощей, но в какой-то период она начала быстро полнеть – когда бросила курить, стала принимать хвойные ванны и есть сырую овсянку по утрам.  Первого декабря  1955 года, через два года после рождения Танюшки Тамара родила сына Алёшу. Папа утверждал, что  Тамариной беременности никто не заметил, потому что при её полноте было безразлично, сидит у неё кто-нибудь в животе или нет. Я сама ничего не могу сказать по этому поводу, потому что как раз в этот период – с 1954 по 1957 год – я почти не ездила к Тинечке и Ловухе и даже не очень хорошо помню Танюшку в её младенчестве. Мне кажется, что впервые осмысленно увидела их обоих, когда Танюшке было года четыре, а Алёше два. Помню, что меня поразила двухэтажная детская кровать, которая появилась у них, наверное, уже попозже. В небольшой комнате стало очень тесно. Мало того, в 1955 году Тинечка вышла на пенсию  в чине майора дипломатической службы (по словам папы) и перестала ходить на работу. Теперь в доме постоянно толклись трое взрослых и двое малышей: Тамара не работала, Ловуха работал дома, дети в ясли и детские сады не ходили. Пелёнки, распашонки, подгузники и погремушки расползлись по обеим комнатам. Домработницы Шурочки уже не было; она не то вышла замуж, не то поступила куда-то на работу. Естественно, теперь Тамара тащила на себе хозяйство, Лёвка пахал, Тинечка  ему помогала. В доме постоянно околачивались какие-то гости – Тинечкины, Ловухины, Тамарины и общие. Приходили друзья-переводчики, наезжали норвежцы. Из этой гвардии я помню Люду Горлину, Тамару Тумаркину, Женю Грищенко, женщину-норвежку Сив и норвежца Карла Цинна, которого  все называли Карлушей. Для нас, родственников, и места не всегда хватало. Тем не менее, к Тамаре приезжали её сёстры Герта и Светка, иногда и мы с папой приезжали. Бедной Тамаре приходилось нелегко - ей ведь приходилось готовить на всю эту ораву. Если верить папе, Тамара научилась готовить так: открыла поваренную книгу и начала варить суп. Вообще, в домашней работе Тамара отличалась редкой смелостью и даже дерзостью. Она приносила домой кусок материи, раскладывала его на столе, хватала большие ножницы и начинала отважно кромсать материю, не считаясь ни с какими выкройками. Что кухонный нож, что портновские ножницы казались непомерно огромными в её маленьких ручках. Папа не успевал придти в себя от ужаса, а Тамара уже смётывала и сшивала  какие-то платьица и костюмчики для себя и для детей. Тамара научилась вязать, шерсть ей иногда привозили норвежцы. Помню, она сварганила чудесный свитер для Ловухи – чёрный, с белыми оленями. Тинечке Тамара вязала береты, себе кофты, ребятам всё что придётся. Конечно, ей приходилось много хлопотать, но при всём при этом я лучше всего помню, как она в своём чёрном с золотыми крапинками халате лежит на диване и читает книжку. Частенько, когда мы с папой ехали к родственникам в гости, папа покупал какие-нибудь сардельки или сосиски. Я удивлялась, зачем?  А папа говорил: «Дурёха, ты ничего не понимаешь. У Тамарки и так забот хватает. И денег у неё нет». Я не понимала: как так нет? Ведь Ловуха вот сколько зарабатывает, нам столько и не снилось. «Ага, зарабатывает, - соглашался папа. – Только он даёт Тамаре на месяц определённую сумму, и крутись, как хочешь. Если она видит какую-нибудь вещь, которую ей хочется купить, она должна взять деньги из этой суммы – больше он ей в этом месяце не даст. Если нагрянут неожиданные гости, это значит, она должна потратить денег больше, чем рассчитывала, а откуда брать? Она занимает у соседей, и на следующий месяц ей приходится отдавать из тех, что ей выделит Лёвка. У него деньги-то есть, лежат в столе, но он ей ни копейки лишней не даст. Это у него немецкая черта, от папеньки, от Шифферса. Я бы так не смог». Ну конечно, папа не смог бы! Он все деньги давно бы просадил, ни копеечки бы не оставил. Когда папа получил дедово наследство – в основном, его деньги со сберкнижек – он, что называется, «гудел» целый год, пока не растратил всё. Он успел ещё до этого купить мне корейский вязаный тёплый костюмчик; кажется, он привёз его из Ленинграда, куда ездил вместе с Тамарой получать наследство, а остальные деньги профершпилил со своими друзьями-приятелями с Мультфильма. И деньги, видно, были немалые, если при его размахе ему хватило на целый год. Он был единственным наследником, потому что ни Тинечка, ни Елена Львовна не пожелали брать ничего из отцовского добра. Тамара рассказывала, что именно она вытащила из кучи мусора  в дедовой комнате две половинки старинной картины, которую отец потом отдал в реставрацию. На картине изображён в профиль лысый монах в чёрной рясе; картина небольшая, написана на дереве. Поскольку у отца своего дома не было, эта вещь висела у Тинечки в комнате, а после её смерти папа отвоевал её у Тамары, и теперь этот старый хрыч висит в комнате у меня.  Картина написана под семнадцатый век, но на самом деле, это так называемая «венка». В конце девятнадцатого века в Вене были такие мастерские, которые специализировались  на  создании вещей, стилизованных под старину.

Дети брата Лёвы: Алёша и Танюшка (Ёжик и Заяц). 1958-1959 г.

Короче говоря, папа был большой мастер мотать деньги, хотя их у него почти никогда и не было. «Бог даст день, Бог даст и пищу», - это была любимая папина поговорка, и он жил согласно этой поговорке. Я уж хорошо прочувствовала это за свою жизнь. Конечно, Ловуха умел беречь деньги, но тут он, пожалуй, слегка перебарщивал. Правда, он много, очень много  работал, из кожи вон лез, чтобы заработать на кооперативную квартиру. Кроме того, он каждый год отправлял Тамару вместе с детьми на юг месяца на четыре с лишним, а это тоже влетало в копеечку.  Они постоянно ездили в Пицунду, к одной и той же хозяйке, с которой Тамара сумела подружиться. Сам Ловуха летом уходил в горные походы, чуть ребята подросли, он начал и их водить с собой в горы.

Младшая дочь брата Лёвы Маша (Муравьишка). 1961-1962 г.

Насколько я помню, первым крупным Ловухиным переводом была книга  Тура Хейердала «Путешествие на «Кон-Тики». Это был большой его успех, хотя Тинечка и говорила, что у Лёвы «телеграфный стиль». Папа уверял, что они порой всем колхозом старались подобрать то или иное необходимое слово, чтобы оно было точным и не канцелярским. Все были счастливы, когда книга появилась на свет, и с этого момента Ловухина стезя была предопределена. В нашей стране до середины пятидесятых годов выходило очень мало переводной литературы о путешествиях, особенно современной. Книга Тура Хейердала произвела огромное впечатление на современников, в СССР её просто рвали из рук друг у друга, и последующие Ловухины переводы научно-популярной литературы и литературы о путешествиях пользовались большим успехом. Я помню, как он перевёл очень хорошую книгу Эрика Лундквиста  «Дикари живут на Западе», за ней последовала сенсационная книга шерпы Тенцинга Норгея «Тигр снегов» о покорении Эвереста. Я не знаю, как и когда Ловуха приступил к переводу книг с английского языка, потому что, насколько мне известно, он английского не изучал, но со временем он стал переводить книги Бредбери, Саймака, Артура Кларка, то есть, англоязычную фантастику.  Вскорости невозможно стало открыть любой из научно-популярных журналов, начиная с «Науки и жизни» и кончая «Техникой молодёжи», чтобы не наткнуться там на какой-нибудь Ловухин перевод. Постепенно он стал очень известным и очень уважаемым переводчиком. С Туром Хейердалом они познакомились лично и стали большими друзьями. Те деньги, которые причитались Туру за публикацию его произведений в СССР, он предлагал Лёве взять взаймы, потому самому ему они были не очень нужны (так, во всяком случае, рассказывал папа).  Из того же источника мне известно, что Ловуха не ленился сам ходить по редакциям и убеждать издателей, что совершенно необходимо издать на русском языке такую-то книгу такого-то зарубежного писателя. В то же время он категорически отказался публиковать свой перевод книги Лалли о дельфинах, когда наша цензура  выкинула оттуда все метафизические рассуждения автора. Мне кажется, что Лёве с его характером работа дома подходила больше всего. В любом учреждении он в два счёта нажил бы себе кучу врагов и окончательно испортил себе нервную систему. Дома ему приходилось сражаться только с собственной семьёй, и то по пять  месяцев в году жена с детьми  проводили на море.

Я с Танюшкой и Алёшей у них дома. 1957-1958 г.

Мне в те времена море только снилось. Каждый год на летние каникулы тётушка забирала меня к себе на дачу в детский сад, только теперь уж не в группу, а так. Она вносила деньги за моё питание, а спала я в одной комнате с ней и ещё с одной воспитательницей. Наши апартаменты находились на втором этаже, где размещался весь детскосадский персонал. В Катуары мы больше не ездили, а жили в Мамонтовке по Ярославской железной дороге. Мне там нравилось больше, чем в Катуарах, потому что в Мамонтовке есть река Уча, неширокая и холодная. Там я и научилась плавать. Делала я это так: отходила от берега на то расстояние, на которое позволял мой рост, так чтобы голова возвышалась над водой, потом ложилась на живот, лицом к берегу, и начинала быстро перебирать руками по-собачьи. Мне удавалось проплыть совсем немножко, но я старалась закрепить успех: снова отходила и снова пыталась проплыть в сторону берега, но чуть-чуть побольше, чем в первый раз.  Так постепенно и научилась. Да здравствует Мамонтовка!

***

Тётя  всё так же продолжала заботиться обо мне и всё так же досаждала  своим трудовым воспитанием. Конечно, пробить мою свинцовую лень было нелёгкой задачей, но тётя была готова на любые жертвы. Она тянула из меня жилы, настаивая на том, чтобы я на даче мыла полы в нашей комнате – ну,  это было ещё справедливо. Однако она  требовала, чтобы я мыла ещё и весь коридор, и лестницу  - с какой стати, спрашивается?  Нас наверху было человек шесть-семь, ну и мыли бы по очереди, никто же не отказывался. Но тётя приставала ко мне и произносила грозные тирады по поводу моей бесконечной праздности, хотя я проявляла, уж не знаю, какую изворотливость, чтобы пореже попадаться ей на глаза, и изобретала всяческие способы изображать занятость. Тем не менее тётушка постоянно подлавливала меня и отправляла то на кухню чистить картошку, то в группу помогать техничке, то ещё куда-нибудь, куда мне совсем не хотелось. Я шипела сквозь зубы, но повиновалась. Сама тётя была постоянно занята и органически не могла выносить моей праздности, мечтательности и малоподвижности. Конечно, я часто  играла со старшими ребятишками в группе, кое-как помогала им, даже взгромождалась на детский турник и пыталась делать какие-то физкультурные упражнения, но главной моей любовью была речка. Правда, без взрослых тётя меня туда не отпускала. Сама она на речку не очень стремилась, поэтому я часто маялась на участке и ждала, когда же она с ребятами пойдёт на речку, чтобы я могла к ним пристроиться. На речке тётя разрешала мне, Ваське Малышеву и Лене Дроновой, внучке одной из воспитательниц, купаться сколько душа пожелает. Детишек же она сначала держала на берегу, потом входила в воду по колено и по одному, по двое разрешала ребятам зайти в воду и немного побарахтаться рядом с ней. Минут за сорок  в воде успевали побывать все ребятишки, только какое это купание? Зато, конечно, никто из детей не заболел и не утонул.

Благодаря нежным материнским заботам, носить мне было почти нечего. Хорошо ещё, что росла я медленно и больше вширь, чем вверх – старые платья на мне хоть и трещали, но я могла носить  года два, а то и три подряд. Вот с купальниками была беда. До поры до времени я могла  купаться просто в одних трусиках, но потом надо было надевать что-то и сверху. Никакие бюстгальтеры мне не подходили, да и не нужны они мне были. Эластичные купальники в то время ещё не появились, а ситцевые на мою нескладную фигуру найти было невозможно. Да и на какие деньги я купила бы себе купальник? Тогда тётя придумала такой вариант: она взяла свою старую майку из шёлкового трикотажа, зашила её внизу, оставив отверстия для ног, и получился купальник. Только майка была светлая и просвечивала, поэтому тётя покрасила её в чернильной краске. Краска в воде смывалась, купальник становился каким-то пятнистым и совсем уж неприличным. Мне было стыдно, но всё равно большую часть времени я торчала в воде, и удовольствие от купания перевешивало огорчение от моего непристойного вида. У самой тёти был цельный купальник чёрного цвета с белой чайкой на животе, очень скромный и приличный, но другого-то у неё не было.

Вместе со мной и тётей в комнате жила симпатичная пожилая дама, временная воспитательница младшей группы Екатерина Николаевна. Кажется, она была старше нашей Елены Львовны, во всяком случае, она выглядела лет на шестьдесят с лишним, или мне так тогда казалось. Она взяла на дачу свою внучку Алёнку, которой в то время было девять лет (мне было одиннадцать). Алёнка (Лена Дронова) была очень  красивой девочкой: ростом выше меня, с очень складной фигуркой, пепельными кудрями, тёмными бровями, тёмно-серыми глазами с поволокой, полными яркими губами, ямочками на щеках. Мне кажется, Екатерина Николаевна была такой же красивой, когда была моложе. Алёнка была очень ухоженной девочкой, несмотря на то, что у неё отец ушёл из семьи, а молодая и интересная мать искала личного счастья на стороне. Правда, в отличие от моей матери, у неё был один постоянный мужчина, которого Алёнка сильно недолюбливала. Но у неё была заботливая и умелая бабушка, а у меня – любящие, но непрактичные  тётушки. У Алёнки были всякие славные платьица, юбочки, босоножки и туфельки. На мне почти всё было с чужого плеча. В числе Ленкиных вещичек был один костюмчик, который мне безумно нравился: он состоял из шортиков и того, что  сейчас назвали бы «топом» - отдельной верхней частью на широких лямках, прикрывающей грудь. Сшит этот костюмчик был из синего репса и отделан белой бейкой, что делало его похожей на матроску. Топ застёгивался спереди на три беленькие пуговки. Костюмчик был очень симпатичным и удобным: Алёнка в нём и по участку бегала, и на речку ходила, в нём же и купалась. Екатерина Николаевна, которая относилась ко мне очень по-доброму, предложила сшить мне такой же костюм. Тётю, как всегда, обуяла ложная скромность. Она замахала руками и заявила: нет-нет, ни в коем случае, она никак не может обременять Екатерину Николаевну. Сколько та её ни уверяла, что это не составит ей особого труда, тётя оставалась непреклонной. Она никоим образом не желала одалживаться. Ну, и лишила она меня радости, хотя ей ничего не стоило согласиться. Материал стоил бы три рубля, а Екатерине Николаевне осталась бы вечная моя благодарность. Может быть, и я могла бы ей чем-нибудь услужить. Во всяком случае, полы в комнате я мыла и за неё тоже.

Екатерине Николаевне я нравилась, как нравилась и другим добрым женщинам.  Она разговаривала со мной о жизни, делилась своими заботами о будущем Алёнки, которая была не очень способной девочкой. Ей нравилось, что я рассказываю Алёнке то, что знаю сама, читаю ей вслух свои книги. Конечно, я была немного тиранкой: когда я читала Ленке вслух, я не разрешала ей задавать мне вопросы, пока не дочитаю  до конца страницы или до конца главы. А она, бедненькая, не всегда понимала, о чём идёт речь, особенно когда я ей читала «Мифы и легенды Древней Греции» Куна, мою любимую книжку. Я навязывала ей свои симпатии и антипатии. Например, я обожала Афину-Палладу и презирала Афродиту, сочувствовала Гераклу и ненавидела Эврисфея, и Ленка должна была относиться к ним так же. Я помогала ей учить стихи, которые ей надлежало читать на празднике (первое лето Алёнка была ещё у тёти в группе).  Словом, плохому я её не учила, и со мной она шла вперёд довольно охотно – то есть, я умела заставить её делать то, чего не могли заставить её делать взрослые. И за это Екатерина Николаевна была мне благодарна. Ей нравилось, что мы дружили.

Таким образом, у Алёнки была старшая подруга на лето, а у меня? Мне опять предстояло либо отираться около взрослых, либо вариться в собственном соку. А мне так нужна была именно старшая подруга – умная, интеллектуальная, знающая. Я всю жизнь искала такую подругу, наконец, уже к тридцати с лишним годам нашла и через двадцать лет навеки потеряла. Моя Надя была самой большой радостью в моей жизни, а её смерть – самым большим горем.

Из-за своей ложной скромности тётушка умудрилась поставить меня в очень неловкое положение перед Екатериной Николаевной, Алёнкой и её мамой. После первого лета, проведённого вместе на даче, Алёнка пригласила меня приехать к ней в гости. Я позвонила ей по телефону, и мы договорились встретиться в следующее воскресенье. Ни у меня, ни у тётушки телефона не было, поэтому нам позвонить было нельзя.  В субботу вечером я приехала к тёте и папе, а утром должна была поехать к Алёнке. И вот тут тётя начала проедать мне голову: не надо туда ехать, ты помешаешь людям  отдыхать, нечего обременять своей особой посторонних людей и т.д. и т.п. Я посопротивлялась-посопротивлялась  - и не поехала. А потом оказалось, что они весь день прождали меня, приготовили что-то вкусное, Ленка то и дело выбегала на улицу, чтобы меня встретить. Ну, и кому тётя угодила? Вообще-то с ней часто подобное случалось, потому что она словно бы не верила в хорошее и бескорыстное отношение к себе со стороны окружающих её людей. Сама-то она была очень бескорыстным и, я бы сказала, непомерно благодарным человеком. Если кто-то  что-то делал для неё, она старалась отблагодарить вдвое, втрое, вчетверо больше. Людям от этого становилось неловко, зато тётя чувствовала себя независимой. Она часто старалась предупредить меня: «Они тебя обманут». Они – это подружки, соседи, знакомые. У меня же никогда не возникало такого чувства. Обманут, так обманут, ну, не буду я с ними больше связываться. Да мне даже такие мысли и в голову не приходили, и никто меня не обманывал. Думаю, что я всегда была просто гораздо уверенней в себе. Мир тёти был ограничен детскосадским забором, и всё, что находилось вне его пределов, было ей непонятным и страшило её.  Ну а в своём детском царстве-государстве она, конечно, была царём и богом.

Её заведующая Клавдия Иосифовна Гришина была очень симпатичной женщиной лет тридцати с лишним. Она была замужем, у неё был сын Вовка, года на три старше меня. Ей очень хотелось иметь дочку, но у неё произошёл выкидыш, и эта её мечта так и не сбылась. Клавдия Иосифовна была полной женщиной среднего роста с тёмными вьющимися волосами и большими тёмными глазами. Мы были с ней похожи, и меня запросто можно было принять за её дочку, поэтому она меня очень привечала и порой ограждала от тётиных педагогических наскоков. Я её уважала, но не боялась. Я чувствовала, что нравлюсь ей. Когда я стала постарше, мы стали ходить вместе с ней на речку, чтобы поплавать до завтрака.

Конечно, моей дорогой тётушке хотелось быть единственной, кто мог бы распространять своё влияние на свою драгоценную племяннушку, - ведь я была таким шикарным объектом для воспитания. Она не очень-то любила выпускать меня из своих рук. Всё, что я приносила из Сокольников, казалось ей вульгарностью и невоспитанностью. Конечно, она помнила маму Женю, мою мать и Герусю, потому что они жили в Сокольниках в соседних домах, но она недолюбливала нашу семью, как, впрочем, и Тинечка. Из трёх сестёр только Тамара Львовна дружила с моей матерью, и это было понятно: два сапога – пара. Елене Львовне не нравилась моя причёска, мои привычки, мои платья, и она старалась всё переделать на свой лад и вкус. Что-то у неё получалось, что-то нет. Конечно, после долгого пребывания в тепличной атмосфере детского сада я становилась более приличной девочкой и немного отдалялась от прозы жизни, которая ожидала меня дома. Но как только я возвращалась в родные Сокольники, привычная атмосфера скандала, неустроенности и незащищённости охватывала меня снова, и ко мне возвращались прежние замашки. Вот так ангел и дьявол боролись за мою душу, и я не могу с уверенностью сказать, что ангел нравился мне больше.  

Папа, как всегда, существовал как-то параллельно, но я знала, что он здесь, что он мой, что я могу с ним отвести душу. Летом он проделывал такой фокус: он приезжал в Сокольники, садился на мою «Ласточку» и катил по Ярославскому шоссе прямо до Мамонтовки. Мальчишки хихикали, увидев взрослого дяденьку на дамском велосипеде, но папа оставался индифферентен. Он любил ездить на велосипеде, и я до сих пор люблю. На своей «Ласточке» я могла ездить в пожарный парк в Мамонтовке и кататься там, а один раз, когда мне было уже тринадцать лет, сын Клавдии Иосифовны Вовка и сын нашей медсестры Юрка взяли меня с собой в далёкое путешествие на велосипедах  из Мамонтовки в Клязьму и обратно. По дороге мы ещё искупались в Клязьме-реке, и это было здорово. Вообще-то я с ними не дружила, или это они со мной не дружили, но эта поездка для меня была очень интересной.

По воскресеньям, когда ко мне приезжал отец, мы с ним шли на речку, там купались и загорали. Иногда мы ходили на лодочную станцию по ту сторону железной дороги и брали напрокат лодку. Под папиным чутким руководством я даже научилась немного грести.

Там же, на лодочной станции мы с ним стали свидетелями хорошей драки, в результате которой один весьма почтенный мужчина предстал перед публикой в таком виде: круглые поля его соломенной шляпы кто-то сумел оторвать так, что они, как круглый испанский воротник, повисли у него на шее, а на голове у него осталось что-то вроде соломенной ермолки с полосатой ленточкой вокруг.  Мы с папой потом ещё долго потешались, вспоминая этого товарища в его нелепом виде и его выпученные от удивления глаза.

27