Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

PERFECTUM  (ПРОШЕДШЕЕ)

СТРИЖКА ПОД НУЛЬ

A bove majore discrit arare minor.
У взрослого вола учится пахать подрастающий.

Для моего отца моё появление на свет было большой радостью, а для матери – большой глупостью. Она сама была ещё ребёнком: все кругом рассказывали, как она со мной в животе прыгала через верёвочку и лопала конфеты, когда они были.  Сама же она говорила, что больше всего во время беременности ей хотелось селёдки. Папа, посмеиваясь, вспоминал об этом так: «Аэлитка купит в магазине селёдку, еле до дому дотерпит, прибежит, почистит селёдку и съест её с костями и с головой, потом шкуру с селёдки стрескает, а потом ещё и бумагу вылижет».

Разумеется, прожили они вместе совсем недолго. Не прошло и года после моего рождения, как они быстренько разбежались в разные стороны. Кто там был прав, кто виноват – один Господь ведает. Отец хотел иметь семью и прикладывал к этому какие-то усилия, но он и сам-то за всю свою жизнь так и не узнал, что такое нормальная семья: вырос без матери, при отце-деспоте, никогда не имел своего угла, вечно в казарме или в землянке. На работе – приятели-выпивохи, тоже не очень «прикаянные». То одного жена из дому выгонит, то другого. И подругу жизни он выбрал себе неудачно, потому что, собственно говоря, он искал лишь сосуд для вынашивания и кормления здорового ребёнка. Ну, а кому хочется быть всего лишь сосудом? Может быть, ему надо было к матери  относиться повнимательнее. В её семье тоже всё было неладно: и мама Женя со своими возрастными недомоганиями, и дед со своими психозами, и сама Аэлита Михайловна со своими закидонами и полной распущенностью. Конечно, зачем девчонке в 17 лет ребёнок? Однако некоторые молодые матери берут этот крест на себя, но моя мать вовсе этого не желала. Со мной она потеряла последние зубы, которые были и так не слишком хорошими. Зато у неё было много молока, и она кормила меня грудью чуть ли не до года. Излишек молока она сдавала на дополнительную карточку да ещё подкармливала соседскую девчушку Надьку Кузину, родившуюся через неделю после меня. (С тех пор, видно, мне Надежды на роду и написаны).

Может быть, она считала, что материнская забота этим и должна ограничиться. Ночью, когда я пищала, ко мне вставал папа и быстро перепелёнывал в холодной комнате. Остальное делали мама Женя и Гера. Вот они меня любили.

Когда я родилась, и мать ещё лежала со мной в роддоме (где-то в Измайлове), отец лазал по пожарной лестнице к окну её палаты, чтобы полюбоваться на меня. Разумеется, кроме двух дырочек в носу и треугольного рта, он ничего увидеть не мог. Даже глаз моих он не мог разглядеть, потому что я всё время спала и глаза у меня были «заплющены», как папа говорил. Когда меня принесли из роддома домой, отец с матерью первым делом меня распеленали, чтобы посмотреть, все ли пальчики у меня на месте и нет ли лишних. Пересчитали – всё в порядке. Геруське я показалась совсем некрасивой: лицо жёлтое (в роддоме у всех детей была желтушка, не инфекционная), ладошки сморщенные, пятки фиолетовые. Но  в ванночке первой меня выкупала именно Геруся, а через несколько месяцев, не спрашивая никого, счесала у меня с макушки младенческую корочку. И вообще возилась она со мной гораздо больше, чем мать, у которой с самого начала проклюнулись кукушечьи наклонности. Она-то охотно спихивала меня на руки сестре и матери, чтобы самой беспрепятственно накраситься-намазаться и отправиться на поиски приключений. Папа приходит домой – жены нет, где она и когда появится – неизвестно. Зато дома был тесть, уже в подпитии и боевом настроении. Тут же вспыхивал скандал, а иногда и драка. В результате одной такой баталии папа выбил деду табуретом зуб и вспоминал об этом не без удовольствия. Откуда-то появлялась мать и подливала масла в огонь. Мама Женя тоже нейтральной не оставалась. Так семейные ссоры, скандалы и драки преследовали меня с самого дня рождения, и я их ненавижу больше всего на свете.

Мне кажется уместным привести здесь одно из двух сохранившихся у меня писем матери, написанное в январе 1948 года. Мне кажется, оно многое рассказывает и её семье, и о ней самой.  Оставляю стиль, орфографию и синтаксис оригинала в неприкосновенности.

23.00

Москва – 27/1 – 48г.

Добрый день, папа!

Вчера только получила твоё письмо от 7/1-48 г. После долгого путешествия в Молотов. Не знаю, зачем оно туда попало. Папа! Ты спрашиваешь, что случилось с Герой, почему она не хочет ехать в Крюков?  Сейчас я тебе скажу Во первых Гера в достаточной степени  потеряла всякую веру и в тебя и в мать. В тебя в следствии твоей изменчивости, в мать ввиду её слабости и здоровья и воли. Я считаю, что Гера вполне правильно говорит, «Вы меня сорвали с учёбы, но я не хочу чтобы меня сорвали с работы. Я теперь человек взрослый и самостоятельно стою на рельсах».  В том что её учёба сорвалась, в этом с начала до конца виноваты только вы с матерью. В том что моя жизнь сложилась пока-что так неблагоприятно в этом виноваты опять с начала до конца вы оба, и ты и мать.

Детей сделали, дотянули кое-как до 13 лет, а потом каждый из вас стал справлять своё удовольствие.  Один возиться с бабой, другой со старой развалиной. Ну и как следовало ожидать: доплясались! Папа! Ты меня просишь быть откровенной, ну так я солью в это письмо всё, что у меня на уме, на сердце и на душе! Так о Гере пока что всё: теперь о матери. Ты знаешь-ли, что польская кровь в матери  даёт себя знать. Не знаю, за 15 лет совместной жизни обратил-ли ты внимание на то, насколько она лицемерна и двулична? Я не стесняюсь высказывать ей это прямо в глаза. Я не знаю, чем она мативировала тебе свой отказ ехать в Крюков, и отказалась ли она вообще, или только спряталась за спину Геры, сказав что если Гера не едет, то не поедет и она  Но я-то отлично знаю в чём дело. Во первых, ей там никто, не разрешит валяться до 3х часов дня, есть из грязной кастрюли и тарелок, ходить по 6 месяцев не мытой, и спать на грязной постели. А для того, что бы это было всё наоборот, она слишком нерасторопна, и тяжела на подъём. Кроме того, она боится, что ты опять начнёшь пить и куралесить. Ну вот насчёт матери всё.

Теперь папа о себе.

Под напором матери которая только и твердила, что «гони его, гони его вон» я задала Льву  2 очень крепких трёпки через очень небольшой промежуток времени, одна после другой, которые к величайшему моему изумлению подействовали на него, как хороший наркотик, и он стал всё больше заботиться обо мне, не говоря уже о Танюше.

Но мама по обыкновению, очень увлеклась своим положением  хозяйки комнаты и положение тёщи. Вспомним бабушку  Ну так мать, в 77 раз хуже в этой роли. Не знаю, не ужели ей так понравилось растить двоих детей без отца, который им был в этот момент необходим, что она хочет поставить на этот шаткий путь и меня. Ведь в результате всех этих дрязг, во всех 100% страдают только дети, а я не хочу, что бы, мой ребёнок когда нибудь страдал, да ещё по вине матери и отца! С самого начала моего совместного житься со Львом, она не хотела мне помочь хоть чем нибудь, чем она могла бы помочь, в чём была её обязанность в отношении матери к дочери. Кроме того, она никогда не желала придержать свой язык от язвительных и никчёмных выпадов, по его адресу, чему за своё 3х недельное пребывание в Москве не раз подвергался и ты. Ты морщился, тебе было не по себе,  Ну так войди в его положение, и ты со мной  согласишься, что во всей этой смуте нельзя винить одного Льва. Ну ладно, скажу твоими словами «Пройдено – не вернуть!» Но ведь и теперь ещё находясь в больнице с болезнью сердца она бьёт на то, что  бы я променяла себя и своего ребёнка на неё. Она не учитывает того, что мне с ней жить считанные годы, а ребёнка мне растить ещё: у-ух сколько. Для себя мужа я всегда найду, хорошего или плохого, это моё дело, но отца для ребёнка очень трудно найти. Пусть лучше будет свой – родной отец, хоть и не полноценный, чем неродной да плохой. А Лев отец-то как-раз очень хороший, девочке он не отказывает ни в чём, ни в питании ни в одежде не в обуви. Я не хочу, чтобы моего ребёнка постигла та же участь, что и Лёшу. Мать ставит вопрос так:  или я или Лёва. Но папа, дорогой, посуди сам могу я делать какойни-будь выбор между матерью и мужем, от которого я имею ребёнка? Смешно!

Ну пока что всё: я Гера и Танюша здоровы, у мамы состояние неважное пиши обязательно я буду ждать.

Целуем. Я Гера и Танюша.

У дочки 4 зуба. Она говорит мама, и делает ладушки и cтрашно гримасничает. Коклюш на исходе
Аэлита.

Моя мать со мной на руках. 1947-1948 г.г.

Ну вот, в этом письме тоже очень много явного, а много и неясного. Что это за Крюков, куда не хотела ехать мама Женя?  На карте СССР я нашла два населённых пункта с названием Крюково, но ни одного с названием Крюков. Одно Крюково находится в Московской области неподалеку от Сходни, второе – в Пермской области. Если выбирать одно из них, я бы решила скорее, что речь идёт о подмосковном Крюкове, тем более что этот населённый пункт расположен в том же направлении, что и Можайск, где дед находился во время войны.  Зачем нужно было ехать туда? Кто бы там не разрешил маме Жене оставаться грязнулей и неряхой?  «Старая развалина», то есть мать мамы Жени к этому времени уже умерла, и мама Женя уже не могла с ней возиться, как пишет  моя мать.

Остальное в её письме только подтверждает то, о чём я уже написала: в этой дружной семейке не было ни дня без строчки, и каждый по-своему подливал масла в огонь. Демагогические рассуждения матери о родных и неродных отцах не стоит принимать всерьёз: она всю жизнь говорила одно, а делала совсем другое. Единственно, о чём здесь стоит помнить, наверное, это о том, что ей  в это время было всего  семнадцать с половиной лет.

***

Конечно, жить всем вместе в одной комнате было трудно. Ещё в животе матери я переехала с 5-го Лучевого просека на Большую Оленью улицу. Дед и мама Женя обменяли свои две комнаты на одну, правда довольно большую (20-22 кв.м) комнату неподалёку, по другую сторону Богородского шоссе, ближе к «Красному богатырю», который теперь осенял нас своей вонючей трубой. Зато Герусе было ближе ходить на работу.

Короче говоря, через некоторое время отец понял, что семейная жизнь не удаётся, и решил уйти. Но куда? Своей жилплощади у него отродясь не было, и какое-то время он снимал койку у тёти Нюры Чесноковой, жившей на первом этаже нашего дома, а потом перебрался в дом напротив к тёте Доре Беляевой. Он не хотел уезжать далеко от меня, поэтому и слонялся по этим углам. Надо сказать, что тётя Дора была женщиной очень хорошей, хотя на вид немножко суровой. У неё было три сына – два старших от мужа, который не то умер, не то погиб на фронте, а младший – от соседа дяди Васи Ильина. И тётя Дора, и дядя Вася были люди простые, работящие и непьющие. Вот их папа и пригласил мне в крёстные, когда решил окрестить меня. Кажется, мне в это время было уже полгода. Когда мать увидела на мне крестик, она сорвала с меня его так резко, что порвала цепочку. Так он и хранился у отца с порванной цепочкой, пока не потерялся или его не украли.

Папа назвал меня Татьяной в честь своей старшей сестры Татьяны Львовны, которую уважал за ум и решительный характер и которую даже чуть-чуть побаивался. В детстве я её тоже побаивалась и чувствовала себя в её присутствии очень скованно. Видеться же с ней мне приходилось довольно часто, потому что папа в конце концов перебрался  к ней, на Велозаводскую улицу, где она жила вместе с Ловухой в двух комнатах в общей квартире. Дом был МИДовский, по те временам, престижный: шестиэтажный, с лифтом, водопроводом, канализацией и ванной с газовой колонкой.

Мать подала на отца на алименты, но всякий раз, когда он приходил навестить меня, вспыхивал скандал, потому что папа приходил «под шофе», а приходил он «под шофе» потому, что знал – без скандала не обойдётся, и с трезву его нервы не выдерживали, Это был порочный круг, из которого можно было выбраться только по общему согласию, но ни одна сторона не хотела поступиться своими правами. Мать и мама Женя с дедом пытались отца ко мне не пускать, но он обратился к кому-то в собесе или в ЗАГСе, и эта женщина ему разъяснила: раз отец платит алименты, он имеет право раз в неделю навестить ребёнка, проверить, как его содержат, взять ребёнка на прогулку или в гости. Так или иначе, отец отвоевал право забирать меня к себе на воскресенье, поэтому Тинечку и Ловуху я видела довольно часто. Они тоже любили меня, хотя, по своему характеру, не умели показать этого.

Дед тоже меня любил. Он вообще  больше любил девочек, а может быть, просто говорил так, потому что у него были две дочери. Он называл меня Пуговицей и Пятницей, никогда не сердился на меня без причины и старался научить  меня жизни. Поскольку он часто мастерил что-нибудь то из дерева, то из железа – какую-нибудь табуретку или скобу – я узнала названия инструментов: молоток, клещи, тиски, пассатижи, рубанок. Я часто сидела рядом с ним, когда он был занят своим мужским рукоделием. Иногда дед просил меня подержать какую-нибудь рейку или планку, пока он их распиливал. Я обожала запах деревянной стружки, и на вид она мне нравилась: такая беленькая и кудрявая. Иногда, для моей забавы, дед поджигал железные опилка – они сгорали, сверкая, как бенгальский огонь. На Новый год дед обязательно привозил какую-нибудь особенно прекрасную ёлку, но иногда её покупала мама Женя. Из своей командировки, из Челябинска, дед прислал мне эмалированный ночной горшок, какой в Москве нельзя было в ту пору купить - продавались только алюминиевые. Мы с мамой Женей пошли на почту в Сокольниках и получили свой роскошный подарок – коричневый снаружи и голубовато-белый внутри.

Дед, конечно, мог и накричать на меня, и отшлёпать, но только по делу – «по мягким попам толстым лапом», так это называлось. Например, когда я после очередного ремонта, как всегда, давшегося потом и кровью, ещё на непросохших обоях нарисовала круги цветными карандашами  или попробовала слюнями приклеить на них фантики – точно не помню. Но в общем, мы с ним жили дружно. Летом он заставлял меня бегать по лужам после дождя вокруг дома босиком и вырезывал мне специальные палки, чтобы я могла отбиваться от злых петухов, норовивших напасть на ребёнка. В те времена многие на нашей улице держали кур, иногда свиней, две женщины держали коров. Ещё дед вырезывал мне лук и стрелы. Он брал палочку из хорошего дерева, обстругивал её, потом долго держал над паром, чтобы она выгнулась, затем сушил. Для тетивы он брал суровые нитки, вощил их и натягивал на лук. Стрелы тоже обстругивал со всех сторон, зачищал наждаком и заострял наконечник. А потом из этого лука расстреливал собственные носки, которые сушились на верёвках, протянутых вдоль комнаты. Кому это больше доставляло удовольствия – ему или мне – сказать трудно.

Летом дед часто вставал рано – часов в пять – и отправлялся на маленький грязноватый пруд, находившийся совсем рядом, под горкой, за узкоколейной железной дорогой, ловить карасей. За два-три часа он успевал наловить десятка два карасей, вполне годившихся для жарки. Естественно, дедово настроение зависело от улова, и мы молились о том, чтобы он наловил побольше карасей и потом подольше этим хвастался. Мама Женя жарила этих карасей, и они даже иногда подпрыгивали на сковородке, а наша соседка тётя Лида почему-то страшно пугалась.

Для укрепления здоровья дедушка принимал чесночную настойку, очень похожую на водку, из лекарств употреблял только кальцекс. Трубочки из-под кальцекса валялись у нас по всей комнате, и я в них играла. Брился дед опасной бритвой, которую правил на ремне. Уходя на работу, дед долго завязывал перед зеркалом галстук, нервничая и ругаясь себе под нос. В такую минуту  к нему было лучше не подходить.

Дед обожал командовать  и распоряжаться. Всё следовало делать по его указке. Если же кто-то уклонялся от его указаний, он сильно раздражался и начинал злиться. Высшей точкой его пристрастия к распорядительности оказался момент, когда на нашем этаже начался пожар. Загорелся потолок рядом с печкой в комнате нашей соседки Варвары Николаевны; началась маленькая паника, и вот тут-то дед и проявил свои наполеоновские способности. Это произошло в 9 часов утра, я была ещё в постели. Дед велел мне одеться и бежать к соседям в дом напротив. Затем он приказал маме Жене идти в воинскую часть, располагавшуюся в двух шагах от нашего дома, и по телефону вызвать пожарных. Затем он взгромоздился на длинную приставную лестницу и велел соседке тёте Тоне подавать ему всю имевшуюся в вёдрах воду, а сам стал плескать ковшиком воду на горелый потолок. Кажется, ему удалось справиться с пожаром ещё до приезда пожарных, чем он неимоверно гордился. Когда я вернулась домой, в нашей комнате сидели две команды пожарных, которые спорили о том, кто из них приехал раньше. Они все были, как мне показалось, в плащах и касках и почему-то воспоминание о них  вызывает у меня в воображении римских воинов. Они шумели и спорили, потому что оттого, кто приехал первым, зависело, кто из них получит премию. В конце концов, они пришли к «консенсусу», мама Женя и дед что-то там подписали, и все они затопали к выходу. Мне до сих пор кажется, что маму Женю это нашествие немало позабавило, а у меня от всей этой суматохи осталось лишь горькое сожаление о том, что от волнения я надела свои штанишки наизнанку. Дед же раз сорок рассказывал и пересказывал эту историю всем подряд, стараясь быть скромным, но это ему плохо удавалось.

Иногда, когда у деда было хорошее настроение, мы с ним, мамой Женей (редко с Герусей, ведь она работала шесть дней в неделю) отправлялись в лес за грибами. Далеко идти нам было не нужно. Чаще всего мы ходили на «Швейцарию» - туда, где находится наш край Лосиного острова. Надо было всего-навсего дойти по нашей Большой Оленьей до Ростокинского проезда, потом вдоль забора «Красного богатыря» - до Богатырского моста, а потом просто по дороге войти в лес. Возможно, мы и ездили ещё куда-то на электричке, но я этого не помню. Мы бродили по лесу, искали грибы, я боялась потеряться. Иногда дед и мама Женя набирали полные вёдра сыроежек, рыжиков, подосиновиков и подберёзовиков, даже белых. Я же в грибах так и не научилась разбираться и до сих пор не умею их отыскивать, несмотря на такую раннюю практику. Кульминационным моментом наших походов был большой привал, когда мы усаживались на каких-нибудь пеньках отдохнуть и перекусить. Дед торжественно доставал заветную четвертинку, и они с мамой Женей распивали её из половинок яичных скорлупок, закусывая бутербродами. Мне это ужасно нравилось, и я знала, что тут, в лесу, они не начнут ругаться.

Честно говоря, я до сих пор не понимаю, из-за чего у них вспыхивали ссоры. Думаю, причина была в капризном и неуравновешенном характере деда. Например, я могла проснуться утром, а дед уже на взводе, ругает маму Женю и Геруську матерными словами. За что, я не понимала. Может быть, дело было в деньгах? Дед считал себя добытчиком, мужчиной-производителем и главой семьи. Мама Женя не работала, но Геруся-то уже вовсю пахала на своём заводе. Она работала на конвейере, дула в три смены, а там неплохо платили, если рабочие выполняли план. Помню, однажды она съела какие-то глупые дешёвенькие конфеты (такие красные шарики с белой начинкой), так дед отстегал её своими удочками. Когда дед куражился, он иногда бил посуду, а иногда норовил расколотить какую-нибудь вещь подороже, вроде радиоприёмника, который недавно купили, - по принципу «я тебя породил, я тебя и уничтожу». Бывало, он кидался на маму Женю с кулаками. У меня такое ощущение, что она была чуть повыше деда и легко могла отбить его атаки, но почему-то терпела. Короче говоря, от их ссор и скандалов у меня с детства были испорчены нервы. Я не принадлежала к тем детям, которые долго и счастливо пребывают в своём детском мире. Меня с самого младенчества втягивали во взрослые игры, и они мне очень не нравились. Я не могла быть нейтральной и думать о своих игрушках, когда над моей головой бушевали семейные грозы. Я переживала за маму Женю, боялась за Герусю, да и деда жалела. Меня же подсылали к нему с дипломатической миссией: я должна была смягчить его настроение и перевести разговор в нейтральное русло. Очень подходящее занятие для пятилетнего ребёнка. Однако я брала эту миссию на себя, ведь больше не на кого было положиться. И мне так хотелось, чтобы это проклятое напряжение, почти постоянно висевшее в воздухе, ослабло, спало, куда-нибудь исчезло.

Почему-то никто из взрослых не желал поступиться своими амбициями для того, чтобы уберечь ребёнка от нервотрёпки. Они ведь видели, что со мной делалось, когда они начинали ругаться. Бывало, мама Женя накормит меня с утра манной кашей, а потом, или во время этого процесса, они начинали собачиться, я же кричала и плакала, мне было страшно, и меня от психа тут же рвало ещё непереваренной кашей.

Помню и такой случай: как-то вечером дед, сильно навзводе, принялся скандалить и налетел на маму Женю. Они оба упали около печки на пол. Я безумно перепугалась и заплакала в голос. Геруся была дома. Она схватила наши пальтишки и шапки, за руку вытащила меня в коридор, повесила замок на дверь и заперла его на ключ. Одела меня, оделась сама, и мы выбежали с ней на улицу. Была зима, кругом сугробы, в небе – ясная луна. Кругом тишь и благодать, и я понемножку стала успокаиваться, только начала почему-то икать. Геруся смешной болтовнёй старалась отвлечь меня, а потом вдруг спросила: «Ты помнишь, что ты должна мне три рубля?» Какие три рубля? Я маленькая, у меня никогда не было своих денег, я никак не могла взять их в долг, даже у Геры. «Как, разве ты не помнишь?» - спросила Гера. Я страшно перепугалась: откуда я возьму такие деньги? Вдруг Геруська засмеялась  и сказала: «Вот ты и перестала икать. Говорят, человека надо сильно напугать, и тогда икота проходит».

Потом  мы вспомнили, что надо возвращаться. Мы обе надеялись, что пик скандала уже миновал. Я не помню, то ли Гера отперла замок и сняла его с двери, то ли дед вышиб дверь  (дом был старый, и всё там держалось на соплях). Помню только, как мама Женя спросила Геру: «Зачем ты нас заперла?» И правда, зачем? Дед к этому времени поуспокоился, улёгся на кровать лицом к стенке и задремал. У него это означало «уехать в Магнитку», то есть в Магнитогорск. Всякий раз после очередного скандала он грозился, что бросит нас и уедет  в Магнитку, но дальше кровати и стенки дело не заходило.

Помню ещё один случай, когда дед опять совсем распоясался, мама Женя бросила в него мой знаменитый невылитый горшок. Часть содержимого горшка попало деду в глаза, а остальное расплескалось по двери и по полу. Дед не ожидал такого афронта и от обиды зарыдал, уткнувшись лицом в дверь. Он потом долго поминал маме Жене, как она его обидела.

От деда я ещё слышала загадочное слово «тележки». Он носился с этими своими тележками, как курица с яйцом. Он бесконечно рассказывал, как он усовершенствует эти тележки, сколько они выдерживают в пути и сколько они могут прослужить. Разумеется, речь шла о железнодорожных тележках -  о таком сооружении с колёсами, на котором держится вагон.

В доме всегда было много миллиметровки и кальки, потому что дед часто чертил. У него была большая чертёжная доска, которую он соорудил себе сам, набор чертёжных инструментов, готовальня, разные циркули и рейсфедеры, линейки. Когда он чертил, все кругом дышать не смели, иначе дед сильно раздражался. Зато мне потом перепадали листы испорченной или уже использованной миллиметровки, и я могла на их обороте рисовать, сколько угодно. Рисовать я очень любила.

Однажды дед взял меня с собой на работу, но не в министерство, а в свой вагон, с которым он ездил в командировки. Там были какие-то измерительные приборы, и я думаю, что с помощью этих приборов как раз и испытывались драгоценные дедовы тележки. Это был вагон-лаборатория. В нём дед чувствовал себя полновластным хозяином и выглядел прямо-таки счастливым.

Честно говоря, мир и покой в доме наступал только тогда, когда дед уезжал в свои командировки. Мы жили и дышали, как нам хотелось. То же самое происходило потом, когда вернулась мать: без неё всем было намного спокойнее.

Однако самый грандиоз начинался, если дед решал устроить в комнате ремонт. Первым делом  он собственноручно сколачивал высокие козлы, иначе до наших потолков было не добраться, они были высотой метра четыре. Потом пол застилали старыми газетами. Потом дед оклеивал потолок белой бумагой (их почему-то не белили, а именно оклеивали – может быть, так было дешевле, а может быть, трудно было достать белила). При этом  Геруся мазала листы клеем, подавала их маме Жене, стоявшей на стуле, а мама Женя подавала их деду (см. описание дядюшки Поджера в у Джером Джерома), который приклеивал их к потолку. Потолок был неровный, углы комнаты кривые-косые, дед же стремился добиться совершенства и ругал всех нас, если лист ложился косо. То же повторялось и при оклеивании стен обоями... Почему-то всё, что у нас делалось, происходило всегда с надрывом, требовало каких-то неимоверных усилий, тяжёлой подготовки и героических подвигов. Всё то, что другие делали быстро, легко и просто, у нас превращалось в каторгу – даже обыкновенная уборка, особенно мытьё полов.  И виноват был в этом не один дед, хотя он, конечно, умел нагнетать атмосферу.

9