Татьяна Жданова. Семейные хроники

Наша биография

***

Я все время пишу – пятеро детей - но на самом деле их было шестеро. Первым родился мальчик, его назвали Львом, но он прожил недолго, а потом стали рождаться девочки. Деду же приспичило иметь именно наследника, и он в конце концов своего добился. Всякий раз, когда бабушка рожала, он ждал мальчика, но в 1899 году в Москве родилась Татьяна, в 1902 году в Санкт-Петербурге – Елена, в 1905 году – Тамара (не знаю где и в каком месяце, и какого числа). Но в конце 1908 года, по старому стилю, или в начале 1909 года по новому стилю они жили на одном из одесских лиманов. Бабушка рожала дома, пришел врач. Дед, я думаю, метал икру, пока все это продолжалось, а когда врач вышел к нему из комнаты, где была бабушка, кинулся к нему с вопросом: «Ну что, мальчик?» «Нет», ответил доктор. «Девочка»? – спросил разочарованный дед. «Нет», - опять ответил доктор. «Так кто же?» – с удивлением спросил дед. «Два мальчика», - ответил доктор.

Близнецы родились такими крошечными, что их пришлось держать в специальном кювезе с электрическим подогревом, пока они набирали рост и вес. Если верить моему отцу, то они напару с Игорем весили три килограмма четыреста граммов. При этом папка родился в рубашке, а Игорь нет. Так и было всю жизнь: отец так или иначе увертывался от всех жизненных передряг, хотя и ему крепко в жизни досталось, а Игоря ждала страшная судьба. Я думаю о том, как бы сложилась их жизнь, если бы их мама была жива? Сумела бы она уберечь Игоря? Или все равно от судьбы не уйдешь?

Но тогда все, наверное, только радовались рождению малышей. И дед решил, что бабушке рожать больше не надо. Мальчиков крестили Львом и Игорем, а дома их называли Лёлька и Ишка, причем старшие сестры их поделили между собой: Татьяна взяла шефство над Игорем, а Елена – над моим отцом. Так и было всю жизнь, пока Игорь не погиб, тогда мой отец остался их единственным младшим братиком, которому они волей-неволей прощали все его художества и как могли заботились о нем. Однако, по своему легкомысленному характеру папулька был ближе всего со своей младшей сестрицей Тамарой, хотя в детстве они с Игорем со сладострастием таскали ее за косы, потому что она больно  щипалась, когда одевала их на прогулку – короче, спуску они друг другу не давали. К старшим же сестрам они питали некий пиетет, тем более что они приносили из гимназии и из библиотеки прекрасные книги - романы и стихи, которыми тогда все страшно увлекались. Вместе с ними мальчишки перечитали все, начиная с Шекспира и кончая Северяниным. А научились они читать вверх ногами, потому что сидели возле отца, когда тот печатал на машинке, и напечатанные листы вылезали из нее вниз головой. Читать они научились рано, быстро присосались к этому делу, и надо сказать, дед им здесь никаких препон не ставил. Память у них была отличная, и мой отец знал наизусть много стихов, особенно он любил стихи Алексея Константиновича Толстого и Северянина, Он рассказывал, что в те времена вышла такая книга «Чтец-декламатор», там было множество стихов Бальмонта, Надсона, Гумилева, Северянина, не считая классиков, - вот оттуда он все и помнил. Тетушка же рассказывала, что их мама знала наизусть Апухтина, Майкова, Полонского - в общем, запоминалось то, что в данный момент было в моде. Надо сказать, мне очень нравилось, как отец читал стихи - без всякой аффектации, как-то очень легко, и даже его слишком высокий для мужчины голос меня не раздражал, хотя обычно он мне казался каким-то не мужественным. Кстати, у Ловухи голос тоже был высокий, только не прокуренный, как у моего отца, поэтому я думаю, что у деда, возможно, тоже был высокий голос.

***

Стало быть в 1919-1920 гг., Тинечка на фронте защищала советскую власть, Елена работала воспитательницей в детском саду в Ливадии, а Тамара после каких-то неведомых любовных приключений вышла замуж за молодого красивого поляка по имени Эдик. Когда мне довелось быть у тети Тамары в гостях в ее деревне, о чем речь еще впереди, она показывала мне свои фотографии того времени. Действительно, они с мужем были очень красивой парой: она похожа на юных киноактрис того времени своим круглым личиком, огромными глазами со словно нарисованными бровями и пухлым ротиком, а Эдик – стройный блондин с очень правильными чертами лица европейского склада. Я этими фотографиями не могла налюбоваться и все удивлялась, почему они не ужились. Его мать была превосходной хозяйкой (полячка же!), и от нее тетя Тамара научилась хорошо готовить, а может быть, и одеваться. Фигура у нее была превосходная, отец не раз это подчеркивал, да я и сама это видела, и модные вещи на ней смотрелись замечательно. И туфельки с перепоночками на ножках с высоким подъемом выглядели прелестно даже в ее пятьдесят лет. Однако, видимо, строго следуя поговорке «Не родись красивой, а родись счастливой», тетя Тамара своей красотой пользовалась совсем не разумно и даже не расчетливо. «Тамарка – дура, - говорил отец без всякой злости, просто сообщая факт. – Она могла бы выйти замуж за кого угодно, за ней сам Гайдар ухаживал, у нее в поклонниках состоял заместитель директора аптекоуправления города Москвы, она бы за ним жила, как у Христа за пазухой, да нет же – докатилась в конце концов до Митьки Иванова, запойного пьяницы. Нашла, с кем спутаться. Вечно пасточку разинет и ха-ха-ха! Вот и прохохотала всю жизнь. Образования – пять классов, и то еле можахом, никогда в жизни не работала, всегда жила за счет мужиков. Так хоть бы выбирала, кого поприличнее. Вон Ленька Иванов как ее любил, пылинки с нее сдувал. Ей надо бы было ребенка родить, она же забеременела от него, только она всю беременность на диване пролежала, плод раскормила, а таз у нее узкий, вот разродиться и не смогла. Татьяна-то молодец, она Левку хоть через кесарево, а родила».

Слева направо: Тамара Львовна, мой папа и неизвестная дама, 30-е гг.

Однако все эти рассужденья не мешали дорогому папе постоянно жить у младшей сестры, когда он надолго лишился своей площади, и при этом иметь широкий выбор среди ее подружек для своих мужских удовольствий. Но все это происходило уже много позже, после того как они все постепенно перебрались в Москву в 1928 году. А пока отец с Игорем чуть ли не каждый день мотались пешком из Ялты в Ливадию, где трудилась в детском саду Елена Львовна, чтобы просто там поесть. С приходом красных в Крыму наступил ужасный голод, люди умирали прямо на улицах. Отец рассказывал, как однажды они с дедом пошли на рынок, а по дороге увидели на улице умирающего от голода очень красивого мальчика-грека. Отец сказал: «Папка, давай мы ему чего-нибудь дадим», но в тот момент у них ничего и не было, а обратно они возвращались другой дорогой, и наверное, тот мальчик умер. Отец несколько раз вспоминал эту историю со слезами на глазах. Тем не менее, они все же как-то держались. Дед какими-то способами всегда умел достать пропитание, на время отложив в сторону писание исторических романов, которые новой власти все одно были не ко двору. Он куда-то уезжал, а мальчишки жили сами по себе, ходили в школу, читали книжки, сбегали с уроков (это называлось «ходить на Сократа») и почти ежедневно дрались. День без драки считался напрасно прожитым. Мой хозяйственный папа за буханку черного хлеба, оставленного им отцом, попросил одну женщину сшить ему штаны-клеш из мешковины и щеголял в них босиком и без рубашки с пенсне на носу (по причине близорукости), загребая босыми ногами крымскую пыль в поисках приключений. Драки могли вспыхнуть стихийно – например, если случайно забредешь на чужую территорию, - но часто дрались и по предварительному уговору. Случались и поединки, и сражения стенка на стенку. Но дрались честно – до первой крови. Отцу и Игорю при их малом росте главным делом было подобраться поближе к противнику, ударить его снизу головой в нос и пустить ему юшку - тогда он выбывал из сражения.

При этом случались и всякие казусы. Братья были так похожи между собой, что их часто путали, и почему-то чаще всего колотушки, предназначенные моему отцу, доставались Игорю. Предположим, компания друзей вкупе с моим папочкой отколотила каких-нибудь ребят с другого конца города, когда тем вздумалось поухаживать за девчонками, которых эта компания законно считала своими, так как они жили рядом. Через день-другой Игорь по рассеянности забредает на территорию потерпевших. Там его окружают вчерашние потерпевшие. Говорят ему «ага, попался!» и колотят всласть. А он ни сном, ни духом не может уразуметь, в чем его вина, потому как во вчерашней драке не участвовал, однако дерется отчаянно со своей обычной злостью, которая, как отец говорил, далеко превосходила его собственную.

Весной и летом можно было подкормиться в чужих садах и огородах. Как я уже говорила, семья попеременно жила то в Алуште, то в Алупке, то в Симферополе – преимущественно в домах и на дачах писателей и литераторов, знакомых деда. Конечно же, там были свои сады. Но есть яблоки, груши, абрикосы и персики из своего сада было совершенно не интересно. То ли дело – забраться в чужой сад и сорвать там давно облюбованный плод, да так, чтобы никто не увидел и не надрал уши, а потом со сладострастием стрескать его, может быть, даже не слезая с дерева. А еще можно было отправиться на виноградники, которые охранял сторож с берданкой, заряженной дробью, незамеченным подлезть под куст винограда, набить зелеными, еще не дозревшими ягодами рубаху, прибежать с добычей домой, высыпать ее на матрас и снова отправиться на опасный промысел. А затем сидеть на этом матрасе и до оскомины набивать рот кислыми ягодами.

Отец всегда говорил, что все их здоровье проистекало от этой недозрелой зелени, которую они ели то с хлебом, если он был, то просто так. Я-то думаю, что и от нее, и от родителей, у которых просто была здоровая кровь – и русская, и еврейская. Вообще, по южной привычке, папка очень любил фрукты, только у него на них никогда не было денег, да и аппетит у него с годами становился все хуже.

Я уже рассказывала, почему вся семья оказалась в Крыму в это время. В начале войны (Первой мировой, разумеется) они жили еще в Царском Селе, но мама уже ушла от них на фронт. У мальчишек была гувернантка-немка, которая пыталась научить их говорить по-немецки, однако эти маленькие мерзавцы, обуреваемые патриотическими чувствами, не желали не только говорить по-немецки, но даже и слушать немецкую речь. Когда гувернантка раскрывала рот, они затыкали пальцами уши, раскрывали свои рты и начинали вопить изо всех сил. Немка ушла. Потом у них была какая-то бонна, которая их немилосердно щипала, одевая на прогулку. Мальчишки отомстили ей таким образом: дождались, когда она куда-то ушла, пробрались к ней в комнату, Лёлька снял со стены ее часики, которые она носила на груди на цепочке и положил их на пол; они посмотрели друг другу в глаза, Ишка поднял ногу и со всего размаху наступил на них. При этом они не произнесли ни единого слова. Естественно, бонна побежала жаловаться Льву Григорьевичу. Когда тот спросил, зачем они это сделали, мальчишки ответили: «А чего она щиплется!» Бонну выгнали. Белокурые ангелочки с розовыми щечками и карими глазками свое дело туго знали. Хотя папаша по отношению к детям был истинным деспотом, он считал, что он один имеет на это право, а больше никто. Если кто-нибудь приходил к нему жаловаться на художества его отпрысков, он не слишком привечал жалобщиков, говоря:  «Доносчику – первый кнут». Когда же мальчишки попробовали было на кого-то там пожаловаться, он сказал им то же самое и посоветовал как следует дать в морду. Благодаря мудрому родительскому совету, оба они  росли задирами и драчунами. Но в Ялте у них сложилась чудесная компания друзей, с которыми ничего не было  страшно. Папуля говорил, что это был настоящий интернационал: красавец Васька Апостолиди – грек, Муцик и Жоржик Пинский – поляки, Шурка Блин (Блюмберг) – немец, Левка Попов – русский, Ашотик – армянин. Кстати, с Львом Поповым отец потом работал вместе на «Мультфильме». Васька был благородный друг и защитник, но кончил плохо, стал беспризорником, не знаю почему. Шурка Блин - из поволжских немцев – был парнем высокого роста и очень сильным, но до смерти боялся своей крошечной матери, и когда она хватала ремень и начинала носиться за ним по комнате, чтобы выдрать его хорошенько, он выпрыгивал в окно и потом долго боялся вернуться домой. Отец у него тоже был маленького роста, и когда Шурка шел между родителями, издали казалось, что взрослый дядя ведет двоих детей. Когда Шурка кидался в драку, он закрывал глаза и молотил кулаками куда попало. Имея такого друга, папуля не боялся сунуть нос и в дальний чужой район Ялты, и девчонок проводить туда вечером. Но однажды он все-таки вляпался. Он был уже постарше, лет 16-ти, я думаю, и пошел проводить девушку в тот район, где главенствовал легендарный хулиган Ванька Стрелков, по прозвищу Стрелка. Девчонку-то он проводил, а вот когда возвращался, его окружила компания парней во главе со Стрелкой. Тот так нежненько взял моего папу за плечо и ласково ему сказал: «Ты пенсне-то сними, а то разобьется». Ну, тут папуле, конечно, слегка досталось, но благородно, без всякого членовредительства, потом он от них просто убежал.

В школу они с Игорем пошли поздно, в четырнадцать лет, и сразу в четвертый класс. Обучение тогда было весьма своеобразным – в нем самым нелепым образом сочетались старые дореволюционные гимназические преподаватели и современные революционные программы обучения. Но по этой теме лучше читать «Кондуит и Швамбранию» Льва Кассиля. В общем, «учились чему-нибудь и как-нибудь». Каких-то учителей любили, каких-то терпеть не могли, на уроках татарского языка (Крым, как-никак) дружно мычали с закрытыми ртами. Учитель бесновался, метался от парты к парте, а выгнать никого не мог: в одном углу затихают, в остальных мычат. Приходили в школу с гранатами, которые после гражданской войны валялись где ни попадя. Директор школы стонал: «Это не дети, а варвары, настоящие варвары!» Тем не менее, я никак не могла бы назвать отца необразованным человеком. Благодаря тому, что они много и жадно читали и от природы были ребятами отнюдь не бесталанными, их знаний вполне хватало для того, чтобы никому не казаться не только какими-то дикарями, но даже и недоучками, хотя их образованию, мне кажется, не доставало системы (вот в нашем школьном образовании ее было через край).

Насколько я могу судить, школа отнимала у них не слишком много времени. Куда больше времени у них уходило на купание, занятия гимнастикой и просто на поиски приключений. Заниматься физкультурой папуле очень нравилось, и он с гордостью говорил, что даже умел крутить «солнце» на турнике. На пляже они строились в огромную пирамиду, на самом верху которой по причине малого роста и веса часто оказывался кто-нибудь из братиков, а потом эта пирамида заходила в море, и когда нижняя ее часть оказывалась по горлышко в воде, рассыпалась, и папа (или Игорь) летели с головокружительной высоты в воду. Иногда там же плавали какие-нибудь выдающиеся личности, например, Иван Поддубный, знаменитый цирковой силач и борец. Мальчишки подплывали к нему поближе и кричали: «Дяденька, брось меня!» Поддубный поднимал их высоко на руки и бросал  далеко в море. Разумеется, это было несказанной радостью для всей этой ребятни.

Однако в школе и произошло с Игорем то несчастье, которое впоследствии привело его к ранней и страшной смерти. Во время перемены, когда он возился в коридоре с остальными мальчишками, кто-то, по-видимому, подтолкнул его, и он упал в широкий пролет лестницы со второго этажа. Он ударился головой и, наверное, получил сотрясение мозга. Его отправили домой, где ему следовало бы лежать и лечиться, а кто тогда мог за этим последить? В доме не было ни одной женщины, деду было не до того, а может быть, он и не придал этому событию большого значения. С мальчишек же что было спрашивать? Конечно, Игорь прямо на следующий  день поднялся, пошел в школу и вообще по своим делам. Как говорил отец, в мозгу у Игоря впоследствии образовалась опухоль, из-за этой опухоли у него стала развиваться шизофрения. Когда дед спохватился, было уже поздно. Ну, а пока все шло своим чередом.

И папа, и Игорь с детства любили рисовать, и после школы, которую они закончили, когда им было почти что по 19 лет, немножко учились, кажется, не то  частным образом у художников, не то в художественной школе. Папуля даже успевал немножко подрабатывать, но не рисованием, а распространением талонов на обеды в доме отдыха. Игорь тоже попробовал, но тут же просчитался, а папа оказался даже в барыше, хотя ничего специально для этого не делал. Вообще, он считал себя человеком, способным к коммерции, только он так глубоко зарыл этот свой талант, что мне и следов-то его увидеть не пришлось. А жаль.

В Ялте они жили в доме Новикова, директора театра, и еще в одном доме, который находился во дворе дворца эмира бухарского. Когда мы с папой приехали в 1981 году в Ялту, он все искал этот дом и не мог его найти, а потом мы узнали, что дворец теперь находится на территории военного госпиталя, но туда посторонних не пускают. Зато дом Новикова мы увидели внезапно, когда возвращались на автобусе из Ливадии. Мы смотрели в окно, и вдруг папа воскликнул: «Танька, смотри, смотри! Запомни, это здесь!» Кажется, это был угол Морской и еще какой-то улицы. Они сходились под острым углом, при этом Морская очень круто и прямо спускалась к набережной. Может быть, именно по ней отчаянный молодой грек Малека в своей красной феске летел на мотоцикле без тормозов, перелетал через парапет набережной и приземлялся прямо в море на глазах изумленной публики? Не знаю, папа точно не помнил, но мне почему-то казалось, что это было именно здесь. Во всяком случае, он рассказывал об этом не раз, и всегда так аппетитно.

Именно на крыше этого дома папа лежал и наблюдал, как из города уходили белые и входили красные. Мы потом вернулись к этому месту и постояли около дома и сада; конечно, хозяевами там были совсем другие люди.

В двадцатых годах в Ялте процветала киностудия, там снимались многие фильмы, и отец иногда подрабатывал в массовках. Его приглашали сниматься, но он отказывался, так как считал, что для актера он маловат ростом, хотя лицо у него было очень красивое. Внешность у обоих братьев была вполне европейская, но сходство с возрастом уменьшилось: если в детстве их почти нельзя было различить, то потом папа выглядел более привлекательным. Но ведь Игорь болел, а у папули всего-то было искривление носовой перегородки, из-за которой он всю жизнь страдал насморком. Врачи не советовали делать операцию, считая, что все это расположено слишком близко к мозгу и что, мол, это все и так обойдется. Поэтому отец и чихал, и перхал всю свою жизнь.

3